Новости питерских фантастов


Вы здесь: Авторские колонки FantLab > Авторская колонка «Леонид Смирнов» > Новости питерских фантастов (часть двадцать первая)
Поиск статьи:
   расширенный поиск »

Новости питерских фантастов (часть двадцать первая)

Статья написана 1 марта 17:18

ЛИТЕРАТУРНАЯ СТУДИЯ ИМЕНИ АНДРЕЯ БАЛАБУХИ

24 января 2024 года в Петербургском Доме писателя прошло четвертое в сезоне заседание Литературной студии имени Андрея Балабухи. Его тема – обсуждение подборки рассказов писателя-фантаста и литературного критика Валерия Шлыкова. В подборку вошли четыре фантастических рассказа: «Вечный зэк», «Монокефалы», «Песчинка из палеозоя» и «Тело профессора Доуля».

Как и принято на Студии, сначала автору были заданы вопросы общего плана, затем началось обсуждение. Оно было интересным — равно как и сами рассказы. И я попытаюсь хотя бы частично передать его глубину и настроение.

Леонид Шелудько уделил внимание каждому рассказу. Вторая половина «Вечного зэка», в отличие от первой, показалась ему совершенно не убедительной – «сказочка». В «Монокефалах» огорчил переизбыток авторского текста. «Песчинка…», по его мнению, распалась на два несвязанных сюжета, зато рассказ «Тело…» был самым интересным – с неожиданным сюжетом.

2 – Олег Монахов и Леонид Шелудько (в центре)


По мнению Елены Евдокимовой, «Вечный зэк» больше других текстов похож на рассказ, но описанная в нем параллельная реальность (альтернативный СССР, доживший до нынешнего времени) не нужна – сюжет и так бы сработал, но был бы куда убедительнее. «Песчинка…» нечитабельна из-за огромного описательного материала, который она предложила выкинуть вовсе.

Вадиму Кузнецову больше других рассказов понравился «Вечный зэк», который написан «более человеческим языком». Он согласен, что параллельная вселенная не нужна, и считает, что этот рассказ можно было бы развить в более крупную форму. В рассказе «Песчинка…» имеется полноценная история русского поручика, в которую автор внедрил как инородное тело остальной текст.

3 – Елена Евдокимова и Вадим Кузнецов (справа)


Алексей Шелегов сказал, что все рассказы непохожие друг на друга – и тематически, и стилистически. Автор продемонстрировал в них разные стороны своего творчества. По ходу выступления А.Шелегов особо остановился на мелких дефектах «Вечного зэка».

Григорий Лебедев поговорил о каждом из четырех рассказов. В частности, в «Вечном зэке» он пытался вылавливать логические ошибки (некоторые из них существовали лишь в его воображении) и посчитал, что идея бессмертия не раскрыта. А в «Теле…» он назвал концовку банальной, а также сделал вывод, что на самом деле автор написал этот рассказ об управлении человеком не мозгом, а душой, которая находится вне его (мозга).

4 – Алексей Шелегов, 5 – Вадим Кузнецов (слева), Григорий Лебедев и Владислав Трушников (справа)


Владиславу Трушникову рассказ «Тело профессора Доуэля» в целом понравился. Особенно тем, как излагает тело свою жизненную позицию. Он разглядел в ней целостную философскую концепцию. А вот финал рассказа ему тоже показался банальным. «Песчинка из палеозоя» отягощен долгим перечислением терминов – на взгляд Трушникова, такой текст крайне трудно читать. Нужны пояснения. Изложенная автором история человечества интересна, но «вишенка на торте оказалась больше самого торта». Эта история слишком велика. Рассказ надо либо разворачивать в повесть, либо безжалостно сокращать. В «Монокефалах» создан интересный мир, но в концовке хромает логика. В рассказе «Вечный зэк» привлекла интрига, концовка заинтересовала своей атмосферой. Среди выводов общего плана: значимы сделанные автором отсылки к восточной и античной культуре, а все рассказы объединены одной идеей – спасти убогое человечество могут только некие человекоподобные существа.

Татьяна Берцева была подчеркнуто комплиментарна. Она подчеркнула, что подборка рассказов оказалась в интеллектуальном плане гораздо выше ее интеллектуальных возможностей. Общая идея рассказов ей показалось совсем иной – это самопознание человечества. Основная их проблема: написаны они для демонстрации неких идей, а потому их персонажи, психология, сюжет – все это вторично. И неожиданный вывод, сделанный Т.Берцевой: «Именно такую фантастику я люблю». Из ряда частных замечаний: у «Монокефалов» она ждала иную концовку, надеялась, что человечество еще как-то себя покажет. Увы…

Мы, соруководители Студии, были согласны далеко не со всеми оценками студийцев. Порой их категорически отвергали, о чем и было сказано в нашем заключительном слове. Но сначала «трибуна» была предоставлена «подсудимому». В своем «последнем» слове Валерий Шлыков попытался ответить на замечания по каждому из четырех рассказов. Вот несколько запомнившихся мне фрагментов его речи. «Тело…» — это, конечно же, стилизация под фантастику Александра Беляева, но одновременно рассказ написан как бы ему в пику, является некой попыткой переосмысления знаменитого романа «Голова профессора Доуэля». «Песчинка…» — рассказ, написанный именно под вымышленную историю человечества, и рассчитанный на очень узкую («чудаковатую») читательскую аудиторию. А действие рассказа «Вечный зэк» автор поместил в иную (еще более страшную, чем наша) реальность для усиления эмоционального воздействия.

6 – Валерий Шлыков


Я решил разбавить долгий пересказ обсуждения отрывком из наиболее, как мне показалось, любопытного и цельного рассказа В.Шлыкова – «Тело профессора Доуэля». Возможно, вы, уважаемые коллеги, после прочтения данного текста захотите получше познакомиться с творчеством этого без сомнения талантливого автора.


«Пробуждение было как удар, как глоток воздуха для утопленника, которого спасли в последний момент. Я вдруг почувствовал невероятное облегчение, будто свалилась гора с плеч. Оказывается, я лишился головы. Разум больше не подавлял, не держал меня в клетке — стены тюрьмы пали. Я будто бы родился вновь.

Поначалу было очень трудно понять, что со мной, — тело настолько привыкло слушаться головных органов чувств — зрения, слуха, ориентации — что ощущало себя полностью «слепым». Но со временем прежние возможности восстановились — я стал словно видеть всей кожей.

Вы, головняки, думаете, что ходите в пустом пространстве, на безопасном расстоянии от того, что вы называете «другими объектами». Какое заблуждение! На самом деле никакой пустоты нет. Наши тела погружены в бытие как в питательный бульон — они связаны незримыми нитями с окружающим миром, они взаимодействуют с ним на разных уровнях, они все время «прилипают» к той или иной его стороне или части, заимствуя от нее ее качества и таким образом познавая ее. Это не познание-захват, как у ваших якобы самодостаточных разумов, а познание-причастие, познание-любовь. Эта способность позволила мне достаточно ясно понимать и что происходит вокруг меня, и даже что случается в отдалении, за толстыми стенами и дверьми. Я не видел преград, потому что единственным источником преград является ваш мозг.

Очнувшись, я ощутил себя в лечебном растворе — очень сильно болело тело, исполосованное вдоль и поперек. Надо мной все время склонялся какой-то головняк — он резал и зашивал меня, преследуя непонятные мне цели. Впрочем, вскоре он оставил меня. Минуло много времени, пока тело заживало, восстанавливалось и заново училось двигаться. Но эти дни не прошли даром. Прислушиваясь к собственным ощущениям, ощупывая мир вокруг, я постепенно открыл в себе еще один источник чувства, о котором не имел понятия в далеком детстве и которое было безжалостно и абсолютно подавлено в эпоху господства разума. Я говорю о сердце.

Вы прекрасно знаете, что разум, ненавидя и опасаясь такого конкурента, свел сердце до физиологического органа, весь смысл которого — механически качать кровь. В ваших религиях и философиях есть, конечно, намеки на иную, значительно более высокую роль сердца, но она остается для вас на уровне гипотез, фантастических допущений, разрешенных разумом, поскольку он уверен в своем всемогуществе. Мне же, лишенному головы, впервые открылось подлинное величие сердца, от чего я надолго замер в почтительном восторге.

Подобно тому как кожа является органом связи тела с ближайшей средой, так сердце служит для сообщения с самыми дальними уголками космоса и даже больше — со всем бесконечным миром, Вселенной как целым. Для сердца нет того, что вы называете пространством и временем, — десять миллиардов лет для него не дольше мгновения, десять триллионов льё — не длинней одного шага. Поэтому все миры и эпохи для сердца существует здесь и сейчас, в единстве и родстве. Конечно, поначалу они обрушились на меня разом как какофония, вызвав не просто замешательство, но панический ужас. Я не понимал, что это, я был близок к агонии. Но Вселенная поспешила мне на помощь.

Лежа в физиологическом растворе, спеленатый, утыканный трубками, которые позволяли телу дышать и питаться, я резко почуял присутствие чужого существа. Незнакомого, необычного, полного дикой жизненной силы. Это существо как-то прошло через то стеклянное пространство, которое вы именуете окном. Оно приблизилось ко мне и вдруг замурчало. Я ощущал волны живой вибрации, которые исходили от него и несли мне покой. Мое тело, отвечая на гибкость и грацию существа, стало неуклюже, но затем все лучше и лучше повторять его движения, словно перенимая его энергию; наконец я нашел силы восстать из раствора и вырвать трубки из себя.

Тогда я и почувствовал, как бешенный бит сердца складывается в осмысленное и волшебное послание: «Иди!» Я встал и пошел за своим мурчащим другом.

Ощупав фрамугу окна, я понял, как оно открывается; выйдя в сад, я попал под струи дождя, омывшие тело. Мои легкие вновь учились дышать — через те отверстия, что оставил во мне резавший меня головняк; мои чувства обострились и обрели каждое свою форму — теперь я мог воспринимать мир и так, как вы, и еще тысячью разных способов.

Я упал на колени — через прижатые к земле ладони в меня заструилось знание о траве, о ее радостях и печалях, о ее жизненном цикле и дружбе/вражде с букашками. Ниже была плотная почвенная масса, густо засеянная той формой жизни, которую вы называете микроскопической — не подозревая, что по сравнению с нею скорее сами микроскопичны. Ее совокупный голос величественным хоралом еще долго гремел во мне, пока я «погружался» глубже, к теплым недрам живой, дышащей и никогда не спящей планеты. Я «увидел» всю ее историю разом, от мук огненного рождения до тоски медленного остывания; сердце мое затрепетало, как перед большим мудрым животным, попавшим в смертельную ловушку охотника. В отчаянии я поднял руки к небесам — и надолго застыл в священном экстазе.

Что вы, головняки, знаете о небесах? Вам они кажутся нелепейшим местом, полным пугающей пустоты, где редкими светлячками разбросаны там и сям безучастные искорки звезд. Редкими настолько, что вся эта машинерия кажется одним большим издевательством для вашего разума, который может только скрежетать зубами, понимая, что достичь звезд невозможно. Да и что там делать? Звезды, словно в насмешку, представляют собой, по сути, копии друг друга — они изливают в пространство безмерные массы материи и энергии: просто так, в никуда, бессмысленно. Короче, космос настолько страшит и подавляет вас, что вы не нашли ничего лучшего, как заселить его чем-то, что могли бы понять и принять, кем-то, кто по вашей прихоти должен справляться со всем этим расточительным безумством, придавать ему смысл, возделывать как сад — я говорю о Боге.

Но даже и тут вы смогли «отличиться»! Конечно, и Бога вы создали по собственному образу и подобию — таким же одиноким, таким же далеким и безучастным. Все, что вы позволили своему Богу — так это говорить красивые слова с безопасного расстояния. И когда вы молитесь Ему, то и в мыслях не держите, что Он мог бы вдруг явиться вам во всей своей славе и величии, ибо что бы вы делали с Ним?! Ведь это означало бы крушение всей вашей цивилизации: котировок на бирже, игр политиков, маленьких радостей маленьких людей. А вы никому не позволите их отнять, даже Богу! Поэтому пусть лучше Он сидит в своем бесконечном космосе и, как паук, неутомимо выплетает его еще более бесконечным, чтобы никогда не найти путь к крохотной, затерявшейся, забаррикадированной людьми планетке Земля. «Сюда хода нет!» — так, если взглянуть из космоса, читается надпись вокруг вашей планеты. «Сюда хода нет!» — это читается и в сердце каждого из вас — одинокого, несчастного, дрожащего над тем, чтобы случайное касание — Бога ли, человека ли — не вскрыло ваше ничтожество, вашу пустоту, вашу трусость…

Все эти нехитрые истины я постиг, просто обняв землю. Обняв же небо, я будто растаял в его невыразимом великолепии. Точнее, растаял я какой-то одной своей частью, другой же перенесся в космические дали и путешествовал там неисчислимыми веками, пока на Земле не прошло и мгновения. Ваш бедный язык, стесненный во рту и вынужденный делить его с постоянно поступающей пищей, не в состоянии передать, что и как я ощущал. Все происходило сразу: я и мчался со скоростью истинного света, бесконечно превосходящей скорость вашего, и почивал в прохладных недрах сверхновых; и купался в квантовой пене микромира, и шагал невообразимым великаном по ландшафту многомерных вселенных. Все было доступно, близко, понятно и легко; все было так, как если бы весь божественный космос был моим телом, но не тем, что с горем пополам служит своему хозяину как старый рваный башмак, а тем, что и есть я сам, в ладу с самим собой и со знанием самого себя.

Конечно, когда я говорю, что путешествовал, не нужно понимать это буквально. Физически я оставался на лужайке перед этим домом. (О, как бы я хотел, чтобы это было не так!) Но ведь даже вы, когда смотрите на звезду, устанавливаете с ней какой-то контакт, узнаёте что-то о ней и пусть малейшей частичкой сознания, но «оказываетесь» там, — похожее было и со мной, только умноженное тысячекратно. Открывшиеся мне новые чувства были таковы, что я одновременно ощущал себя и внутри звезды, и ее — внутри себя; мне представлялась она и как грандиозный космический ураган, и как уютнейшая нежная перина; я мог «прочитать» ее и как запись деяний древних цивилизаций, и как дверь в иные миры, скрытые за завесой физических законов… Да что там говорить… Вы даже не знаете, как пахнут звезды!

Не помню, сколько провел я часов на той лужайке — времени для меня не существовало. Меж тем дождь закончился; рассвело. Послышались голоса людей; кто-то подхватил меня под руки, издавая громкие звуки удивления. Я не сопротивлялся. Я уже знал, что вы сильнее меня. Ваша ограниченность, скудость ваших чувств, озлобленность одинокого, запертого в голове разума породили своего рода компенсацию — вы научились подчинять себе природу, вместо того чтобы сотрудничать с ней. Поэтому вы сильнее меня — но счастливей ли?

Меня отвели обратно в комнату и связали. Главный головняк снова резал меня, словно пытался найти что-то важное обо мне внутри. Как смешон ваш мозг, прячущийся во тьме толстого черепа, в своих попытках докопаться до истины, которая, по его представлениям, должна непременно скрываться в глубоких норах! Да оглянитесь вокруг! Истинное само открывается вам! Солнце льет вам свет и тепло — вот его истина, а не то, что кипит в его недрах, никому не доступное. Земля дает вам плоды и воды, бережет и питает; тело жаждет касаний и ласки, легкой игры и упорного труда — для этого предназначено оно. Вы же ищете его тайн изнутри, чтобы воздействовать на них лучами и микстурами, одурманивающими веществами и приборами — все в безумной попытке подчинить, заставить плясать по своему усмотрению, быть тем, чем прикажет ваш слепой разум. Но так вы можете подчинить только мертвое — не живое…

***

— Профессор Доуэль, очнитесь! — Доктор Ростовцев тихонько потряс за плечо. — Сеанс закончен!

Тело профессора Доуэля дернулось, изогнулось, привстало и снова рухнуло на кресло. Казалось, в нем шла борьба — жестокая битва за главенство. Наконец глаза Доуэля открылись — туманный, но осмысленный взгляд был встречен с облегчением.

— Я куда-то падал, кто-то держал меня, как в воде, за ноги… — просипел он, словно после тяжелой нагрузки. — Что со мной было?

— Коллега, вам сейчас нельзя волноваться. Я вам чуть позже все расскажу. Сейчас предлагаю полный покой и сон… — Ростовцев сделал знак ассистентам, и те увели еле волочащего ноги Доуэля.

Артур и Мари потрясенно молчали.

— Доктор, что с ним будет? — первым не выдержал Артур.

— Прежде всего никаких поспешных выводов! — с нажимом сказал Ростовцев. — Будем наблюдать и помогать. Все, что мы слышали, — ценнейший материал для науки, нет слов, однако жизнь и здоровье нашего дражайшего профессора — на первом месте. Надеюсь, — Ростовцев внимательно посмотрел на присутствовавших, — ни у кого нет сомнений, кто из них истинный Доуэль?»

7-16 — Обложки книг Александра Беляева и постер фильма, снятого по его роману "Голова профессора Доуэля"


Пришло время сказать свое слово соруководителям Студии. Елена Ворон выступила с длинной речью, подробно разобрав все четыре рассказа. По «Телу профессора Доуэля» она отметила, что начинается он суховато, но в целом это интересная стилизация под Беляева и вдобавок свежий взгляд на человеческое тело, которое способно самостоятельно общаться с миром без помощи разума — и вопреки ему. Причем, это весьма поэтично описано. История, написанная В.Шлыковым, печальна и в финале сильно диссонирует с оригинальным романом. Хорошо это или плохо – бог весть.

О рассказе «Вечный зэк» она сказала, что это совершенно другое произведение. Жизненное, хоть действие и происходит в альтернативной реальности. Жесткое, жестокое, на диво родное. Майор госбезопасности Дымов отвратителен, но психологически убедителен. Когда он борется, не сдается, да еще начинает размышлять, на самом ли деле он — лучший, даже вызывает сочувствие. Автор выдвинул интересную идею: в человеческом организме что-то произошло, образовался какой-то новый орган, который вырастила сама жизнь, дабы справиться со смертью, ставшей вдруг чрезвычайно прожорливой. И это очень актуально в нынешнем мире. А вот финал показался Е.Ворон не очень внятным, недописанным и его нужно развернуть.

В рассказе «Монокефалы» обнаружилась новая стилизация — на любителя, но сама по себе безупречная и по настроению, и по словарю (характерным словцам). Текст насыщен чудными речевыми характеристиками. Все, что связано с Махатмой-бэби, — ядовитая сатира. В целом это хороший памфлет о современном еврообществе. А вот беседа двух мудрецов поначалу кажется лишней, но потом привыкаешь и к этому, если интересно следить за ходом мысли собеседников. Финал рассказа — и грустен, и смешон. Надо отметить, что сегодняшнее человечество в большей своей части демонстрирует безголовость.

И наконец о рассказе «Песчинка из палеозоя». Поначалу странно, что путешественник во времени считает информацию в байтах. Хотелось бы чего-то более нейтрального, стороннего. Вообще в тексте очень много отсылок к чисто человеческому знанию и культуре, и это сбивает с толку — ведь повествование вроде бы ведется глазами некоего чужака, а потом выясняется, что путешественник антропоморфен, что оказалось неожиданным — особенно на фоне «Монокефалов». В описании мировой истории автор дает слишком большие периоды времени для существования очередных земных цивилизаций. На фоне всего остального (вполне убедительного) они не смотрятся правдоподобно. Да и вообще, долгое перечисление и скупые описания цивилизаций — на очень большого любителя умных мыслей. Где взять таких чудаков в качестве целевой аудитории?.. Что же касается финала, то он очень печален, но заставляет задуматься.

В целом же подборка рассказов напомнила моему соруководителю Эпоху Просвещения, когда авторы не стеснялись облекать свои философские концепции в некую полухудожественную или художественную форму. Е.Ворон сказала, что в работе Студии не хватает авторитета Андрея Балабухи, но зато у нас теперь есть «глыба» по имени Валерий Шлыков. И, к сожалению, те студийцы, кто не сумел понять его идеи, испытали раздражение и отторжение.

Под занавес Е.Ворон отметила, что обманутые ожидания, о которых говорили некоторые студийцы, это чисто проблема читателя, а не писателя. Еще хуже, когда критически настроенные читатели сами придумывают проблемы, которые якобы имеются в тексте, а потом их яростно критикуют.

А еще мой соруководитель особо выделила выступление В.Трушникова. Оно изобиловало выражениями «на мой взгляд», «как мне кажется» — в отличие от некоторых других выступавших, которые пытались выдать свои крайне субъективные суждения за истину в последней инстанции.

17 — Елена Ворон


Заканчивалось заседании Студии выступлением вашего покорного слуги. По рассказу «Вечный зэк» я отметил, что автор не сумел убедить меня в полном душевном перерождении энкавэдэшника Дымова, а также осведомился, не пытался ли В.Шлыков провести некие параллели между своим центральным персонажем и героем Чеховского рассказа «Попрыгунья» Осипом Дымовым? Ответ был отрицательный. В силу этого я напомнил присутствующим, что писатели должны очень осторожно (с оглядкой на мировую литературу и историю) давать имена своим персонажам. К моей радости, в этом рассказе имеется более или менее отчетливый сюжет. А еще автор вполне позитивен: описанная им параллельная реальность настолько страшна, что наша на ее фоне выглядит вполне благообразно. Идея выковки нового человека особенно актуальна именно для Санкт-Петербурга-Ленинграда. Кировский поток, блокада, Ленинградское дело уже сами по себе создают поистине нового человека, единственно годного для жизни при коммунизме. Но вот коммунизма нет как нет, нового человека нет тоже и только братские могилы протянулись до горизонта…

Говоря о рассказе «Монокефалы», я выразил свое субъективное ощущение, что участников космического десанта автор описал настолько дебильными (а ведь, по идее, это элита космофлота), что конец цивилизации по факту уже наступил – еще до контакта с сообществом галактических цивилизаций. А в силу почти полного отсутствия сюжета большая часть рассказа слишком напоминает лекцию.

Такая же проблема и у рассказа «Песчинка из палеозоя» — особенно в его второй части, где автор выдает на-гора миллиардолетнюю историю сменяющих друг друга человечеств. Что же касается идеи всеобщего воскрешения мертвых, то по ее поводу я высказал два суждения: 1) при озвучивании авторской идеи философ Николай Федорович Федоров переворачивается в гробу; 2) все разумные виды, обитавшие за долгую историю Земли, вымерли по разным (зачастую объективным) причинам, и после их одномоментного воскрешения их повторное и гораздо более скорое вымирание неизбежно. Однако, В.Шлыков в ответ мою критику продемонстрировал работу своей мощной фантазии, так что обещанное автором воскрешение осуществится совершенно удивительным, непонятным мне образом и потому катастрофа не состоится.

Еще один текст – «Тело профессора Доуэля» все-таки больше похож на рассказ, чем на лекцию, хотя в его сердцевине мы имеем полное отсутствие действия. Картинки в нем (особенно в начале) нет категорически, зато идея совершенно восхитительная. Конечно, этот новый взгляд на мироздание, проникновение за привычные горизонты не есть авторская придумка. Это умение видеть, ощущать недоступное простым смертным издавна присуще разнообразным просветленным – в первую очередь, восточным мудрецам. А вот автор наделил этой способностью тело без мозга.

Общий мой вывод таков: мы наблюдаем у В.Шлыкова хорошо известный в истории русской культуры казус — горе от ума. Автор хочет поделиться с читателем своими идеями, философскими концепциями, которые никак не вмещаются в малую литературную форму. Он уже настолько перерос жанр рассказа, что ныне называет рассказом беллетризованную лекцию, эссе, философский диалог а-ля древнегреческие мудрецы и даже циклопическое повествование вполне библейского склада. Меньше всего В.Шлыкова интересует логика повествования, острота сюжета, зримая картинка, психологические портреты героев. Главный герой его произведений почти всегда – это не человек, а идея. Валерий Шлыков – действительно писатель Эпохи Возрождения, и круг его читателей в наши убогие времена будет крайне узок.





616
просмотры





  Комментарии


Ссылка на сообщение1 марта 18:57
Интреснейшее заседание.
Доуль многословен. Похоже на расширение сознания после приёма соответствующих средств :))))
Странно, как безголовое тело на лужайке могло слышать «громкие звуки удивления» и даже видеть, что рассвело.
Хотя да, стилизация качественная.
свернуть ветку
 


Ссылка на сообщение1 марта 19:54
Тело видело, слышало, нюхало, осязало — словом, ощущало окружающий мир совсем иначе, чем мы. То бишь всей своей поверхностью. Если использовать термины Сергея Снегова, то у него были совсем иные ощущалы. Не как у людей и не как у головоглазов (разумеется).
 


Ссылка на сообщение5 марта 15:06
Это-то как раз понятно, что тело видело, слышало, нюхало и осязало. И что общалось – тоже нормально, хотя здесь уже одними ощущалами не обойдешься – здесь и общалы еще нужны. Вопрос в другом: оно еще и получало знания. Куда оно их получало, в какой орган? Воспринимать ощущения поверхностью можно, а вот осознавать и осмысливать эти ощущения чем? Очевидно, что осозналами и осмыслялами, правильно? Но если ощущалы и общалы могут быть расположены на поверхности тела или в сердце на крайняк, то думать кожей – это как-то странно, на мой взгляд. Вот я и не понял, где осозналы и осмыслялы-то расположены?
 


Ссылка на сообщение5 марта 16:58
Надо полагать, что в процессе эмбрионального развития вокруг физического тела человека формируется нечто вроде ментального тела. И постепенно они становятся неразделимы. А мозг (черт его подрал!) мешает нормальному функционированию этой замечательной спарки. Как версия...


Ссылка на сообщение1 марта 23:27
Мощно! )


Ссылка на сообщение3 марта 20:58
Спасибо автору — Валерию Шлыкову за такой интересный материал для обсуждения. Да и участники заседания лицом в грязь не ударили, а Леонид Смирнов увлекательно про это всё рассказал. Так что спасибо всем! :-)


⇑ Наверх